Ташлыкова М.Б.

Всё или ничего как когнитивная стратегия осмысления советского прошлого

Ностальгия тем острее и подлиннее, чем меньше для нее объективных оснований.

Vladimir Yankélévitch[1]

Как видно из многочисленных современных публикаций, посвященных феномену ностальгии по советскому, термин ностальгия используется чрезвычайно широко. Как правило, он охватывает все случаи репрезентации советских реалий в современных дискурсивных практиках и оказывается синонимичным выражениям мода на советское, имитация советских образцов, увлечение советской символикой и т.п.

Но и в случаях более традиционного употребления термина ностальгия многие авторы считают необходимым подчеркнуть, что следует разграничивать два типа ностальгирования, противопоставляя ностальгию рефлексивную, ироничную («хорошую») – ностальгии импульсивной, недистанциированной и, в конечном счете, реставрационной («плохой»)[2].

А.П.Романенко и З.С.Санджи-Горяева полагают, что «ностальгия в чистом виде – тоска по советскому прошлому – встречается довольно редко (главным образом, у идейных сторонников советской власти, нынешних пенсионеров, всю жизнь трудившихся на благо страны и видевших в этом смысл своего существования). Чаще же ностальгия сочетается либо с определенными эмоциями (любовь, ненависть, оптимизм, пессимизм и т.д.), либо с определенной модальностью в оценке действительности (позитивной, ироничной, саркастической, ёрнической и т.д.), либо со стремлением манипулировать массами, электоратом (власть, СМИ), либо с коммерческими соображениями (реклама)»[3].

В связи со сказанным возникает ряд немаловажных вопросов. Действительно ли то отношение к советскому прошлому, которое можно обозначить как ностальгию в традиционном понимании этого слова, характерно только для пожилых «сторонников советской власти»? В какой мере это отношение определяется идеологической составляющей? Что именно является предметом ностальгического переживания? Имеет ли ностальгия по советскому какие-либо специфические черты, отличающие ее от других ностальгий?

Для ответа на эти вопросы, как представляется, нужен такой материал, в котором советское не является точкой приложения сознательных усилий говорящего, имеющих собственно рефлексивный или манипулятивный характер.

Особый интерес представляют те случаи, в которых тема советского возникает наряду с другими темами, возможно, более важными для говорящего в момент речи.

Анализ, результаты которого обобщаются в данной статье, основывается преимущественно на массиве глубинных автобиографических интервью, записанных в течение 2009-2010 годов, с респондентами, постоянно проживающими в г. Иркутске. Информанты родились в различных частях Советского Союза в период примерно между 1918 и 1938 и переехали в силу разных обстоятельств в Иркутск, где живут не менее 25 лет.

Вопросы предлагались информантам в свободной форме, позволявшей отвечать так, как они считали нужным.

Интервью проводились в рамках проекта «Устная история Иркутска», поэтому советская эпоха сама по себе не была центральной темой, и во многих случаях она появлялась лишь периферийно. Темы советского прошлого специально не артикулировались.

Среди прочих проблем, которые могут быть поставлены и осмыслены на этом материале, отдельный интерес представляют особенности мемуарного дискурса, ретроспективно перестраивающего советское прошлое в новом историческом контексте.

Сплошной анализ материала обнаружил, что подавляющее большинство информантов разделяет имплицитные и эксплицитные конструкции «воображаемого Советского Союза».

Это понятие, как кажется, весьма продуктивное для обсуждения проблем ностальгии по советскому, использует в своей интересной статье Энди Байфорд. «Говоря о «воображаемом Советском Союзе», – пишет Э.Байфорд, – я не имею в виду его противопоставление некоему «реальному СССР». Я не собираюсь также руководствоваться предположением о том, что представители «последнего советского поколения» каким-то образом находятся в плену иллюзий о собственном прошлом и истории своей страны или что они искажают правду о советской эпохе. Под «воображаемым Советским Союзом» я понимаю сугубо дискурсивный феномен – своего рода «призрачное присутствие», генерируемое через дискурс и в нем запечатленное; это эффект конкретных дискурсивных практик, вокруг которых и выстраивается этот «воображаемый Советский Союз»[4].

Характеризуя подходы к анализу этого дискурса, Байфорд указывает на два возможных направления:

(1) исследование «работы памяти» информантов – того, как они «реинтерпретируют или переосмысляют прежнее положение вещей, каким образом разбираются со спорными аспектами личной, семейной и государственной истории или какой разновидности ностальгии они подвержены»;

(2) выяснение того, как информанты «встраивают это прошлое в текущее производство смыслов и идентичностей».

В рамках отдельной статьи не представляется возможным сколько-нибудь подробно осветить оба аспекта; настоящая публикация главным образом ориентирована на первый из них и предполагает обсуждение следующих позиций:

В ходе анализа материала были выделены те стереотипные представления, которые воспроизводятся регулярно.

Допуская известную нестрогость классификационного деления, можно систематизировать эти представления в виде следующего перечня.

  1. Наличие социальных гарантий и связанное с этим ощущение стабильности, уверенности в завтрашнем дне.

Все перечисленное обеспечивает ощущение спокойствия и стабильности.

  1. Отсутствие преступности, безопасность.
  1. Высокий моральный уровень.

Особо – патриотизм, энтузиазм, бескорыстие.

  1. Сплоченность, коллективизм.
  1. Высокое качество производства.

Перечисленные стереотипы обозначены и в соответствующей исторической и социологической литературе: «О предпочтениях трудящихся … дает представление положительная мифология 1970-х – не очень четко прорисованная, но все же достаточно различимая…

1970-е годы (эпоха «развитого социализма»), согласно положительному мифу, были самыми благополучными для советского человека, эпохой достатка. Это раз.

1970-е годы, продолжает миф, были эпохой стабильности. Это два.

1970-е годы, напоминает миф, были последним десятилетием, когда советский человек еще мог полагаться на государственную систему социального обеспечения. Это три.

Миф также приписывает особое высокое качество культурной жизни того времени и напоминает о тогдашней атмосфере равенства и о полноценных («теплых») человеческих отношениях»[6].

Устойчивость этих представлений специфическим образом проявляет себя в отборе языковых средств.

Один и тот же стереотип получает у разных людей почти тождественное языковое оформление.

Разные стереотипы – однообразное языковое оформление:

Анализ представительного корпуса языкового материала позволяет утверждать, что одной из основных стратегий освоения прошлого опыта является стратегия генерализации. Она реализуется с помощью самых разных языковых средств, среди которых бесспорными лидерами являются местоимения всеобщности весь, вся, все, всё. Они, как справедливо указывает Н.Д.Арутюнова, «очень характерны для русского языка и своеобразны по своей семантике, многочисленным коннотациям, по своим синтаксическим функциям, коммуникативной значимости»[7].

Всё-местоимения в рассматриваемых интервью реализуют свои основные значения – ‘совокупность объектов’ и ‘полнота охвата объектов’.

«Местоимения ед.ч. в атрибутивной позиции маркируют целостность объекта – конкретного или абстрактного… Форма мн. ч.все – в атрибутивной и субстантивной позициях выражает значение расчлененного множества или класса, состоящего из более или менее однородных объектов, обозначаемых эксплицитно или имплицитно общим именем, дескрипцией, которая может иметь конкретную и универсальную референцию»[8].

Естественным семантическим и прагматическим партнером всё-слов оказываются ничего-слова. Это связано с особенностями устройства местоименной парадигмы, которая, по словам Н.Д.Арутюновой, «не следует принципу «всё или ничего»… И весь, и все противопоставлены не нулю, а части: не все значит ‘некоторые’ (неопределенное количество), а не ‘никто’ или ‘ничто’, не весь редуцирует объект к неопределенной части, а не к нулю»[9].

«В норме «нулевое множество» обозначается отрицательным местоимениемОбщее отрицание анализируемого типа совмещает отрицание признака (предиката) с отрицанием бытия его носителя (субъекта), отрицание количества – с отрицанием качества: нулевому субъекту приписывается нулевой предикат: Никто не ответил на вопрос. Удвоение отрицания как бы совмещает утверждение об отсутствии носителей данного признака с утверждением об отсутствии признака у отсутствующих носителей. Отрицание в отрицательных местоимениях прочитывается как отрицание бытия предмета, характеризуемого предикатным признаком; ср. возможную перифразу: Среди них не было никого, кто бы ответил на вопрос»[10].

Выразительные примеры такого рода были приведены выше.

Таким образом, расширение денотативного пространства, которое связано с личной сферой говорящего, сопровождается «аннигиляцией» любого другого. Редкие попытки торжества здравого смысла тут же подавляются давлением производимого дискурса:

Важно подчеркнуть, что, как следует из приведенных примеров, стратегия генерализации имеет универсальный характер, организуя воспоминания о любых типах объектов и ситуаций. Ностальгическая память о советском прошлом в этом смысле не обладает, как кажется, какими-то специфическими характеристиками.

Генерализующее мышление использует самые разные средства грамматической упаковки. Среди них местоименные слова (каждый, любой, всегда), квантификаторы, интенсификаторы:

Особое место в кругу рассматриваемых языковых средств занимает уже упомянутая конструкция Х так Х.

Способность тавтологических конструкций функционировать в качестве языкового средства идеализации отмечает (со ссылкой на Дж.Лакоффа[11]) на материале английского языка Р.Роудс: «Ideal tautologies are used to convey the idea that all members of the category denoted by nominal are (or were) ideals for this category … Such tautologies are often used to describe some imagined and idealized past. As a result they frequently appear as a part of constructions that evoke nostalgia»[12].

Усилительная частица так в составе рассматриваемых конструкций ‘употребляется при назывании какого-л. лица, предмета и т. п., подчеркивая наличие у него подлинных, настоящих свойств, присущих данному роду лиц, предметов (обычно при повторении определяемого слова)’.

Этот мир подлинных ценностей, бесспорно, входит в личную сферу говорящего, которая понимается здесь в смысле [Апресян, 1995] как относительно самостоятельный фрагмент наивной модели мира, в который «входит сам говорящий и все, что ему близко физически, морально и интеллектуально: некоторые люди; плоды труда человека, его неотъемлемые атрибуты и постоянно отражающие его предметы; природа, поскольку он образует с ней одно целое; дети и животные, поскольку они требуют его покровительства и защиты; боги, поскольку он пользуется их покровительством, а также все, что находится в момент высказывания в его сознании»[13].

Языковые маркеры личной сферы представлены достаточно широко и разнообразно, но бесспорным лидером среди них являются существительные с суффиксами субъективной оценки. Представим выразительный фрагмент текста, содержащий различные показатели генерализующей эмфазы и маркеры личной сферы говорящего:

– Баня знаменитая была, сейчас её уже нету.

[А что за баня? ]

О, баня, мыться ходили с веником, а баня номер какой-то, я забыла уже, забыла… Ну под номером она была, вот. Но это была знаменитая баня <…> Все мы ходили, все, все… Абсолютно, до единого. Все… Абсолютно до единого… То с веничком идут, то так… Собирались, собирались буквально толпами…Вот… Идёшь в баню, идёшь, пошли… Мы идём, через час идём… Все вот так подсобрались и пошли, вот.

[А чем она знаменитая была?]

Там всё: и души, и можно и попить, и поесть можно, в общем, все условия… Газировку пить специально ходили. Там отменная газировочка была. Вот я сейчас вспоминаю, на каждом углу почти что была газированная вода привозная в этих, в этих, накрытые от жары с кранчиками. Подошёл в любой момент, захотел пить… А сейчас попить негде. Стоит бочка, так это, за этот стаканчик платишь чёртову уйму денег, чтобы напиться. Дорого… Очень дорого даж тут, а тогда ерунда… Попить газировочки, тогда это ж одно удовольствие, и по карману не бьёт. А тут сразу бьёт по карману. Сотню возьмёшь и не поешь хорошо, как говорится. Ну что ещё… Вот это мне очень нравилось.

<…>

Вот это газировка мне нравилась. А почему бы и сейчас не сделать везде… Оставить попить… Каждый подойдёт и попьёт. Я ещё частушку-то пела: у кого какой милёнок – у меня мастеровой, возит он тележку с газированной водой. Это типа тележки было, вот. И стаканчики были… А в основном-то, где кранчики отводили от помещения, там вот устанавливали, чтобы водичка текла, чтобы помыть стакан. Два стакана стоит, помоют стакан, и пьёшь. Холодный вот… Ну сколько тут вот этих стаканчиков, можно ведь и в этих стаканчиках подавать (Верхозина).

Генерируемый дискурс настолько захватывает говорящего, что он оказывается неспособен отрефлектировать противоречие, возникающее между порождаемыми им смыслами и субъективными оценками, ср.:

Выбор перечисленных форм, лексических единиц, синтаксических конструкций порождает совершенно очевидный прагматический эффект: в рассказах информантов возникает фантомный образ утраченного рая, в котором всё было доступно всем и каждому, в котором люди, предметы, времена года соответствовали самым высоким стандартам, а жизнь в целом была стабильна и предсказуема.

Отдельный вопрос, на котором здесь нет возможности остановиться, – это вопрос о той мере, в которой память о молодости, о себе молодом влияет на конструирование образа прошлого.

Специфика переработки информации памятью в разном возрасте требует самостоятельного осмысления. «Мы можем описать жизненные фазы человека с более высокой и менее высокой плотностью воспоминаний. В особенности молодые годы представляют собой фазу повышенной плотности, когда человек приобретает целую гору воспоминаний («reminiscence bumps»[14]). Этот возраст характеризуется, во-первых, тем, что в силу специфики личностного развития очень многое человек переживает впервые: например, поступает на работу или идет в армию, серьезно влюбляется, заводит ребенка. Эта фаза совпадает с той стадией, когда система автобиографической памяти переживает свое полное развитие, то есть достигает максимальной способности перерабатывать воспоминания, связанные с самим человеком… Но дело не только в том, что молодые годы вспоминают больше, чем другие периоды жизни: воспоминания молодости, как правило, имеют особое эмоциональное значение потому, что связанные с ними переживания зачастую предопределили всю последующую жизнь человека.

Неврологические исследования показали, что у пожилых людей воспоминания о более отдаленном прошлом более стабильные и богатые, нежели о недавних событиях; они приобретают более статичный, завершенный характер, становятся неподвластны изменениям, а также, возможно, и рефлексии. Мартин Вальзер в вызвавшей ожесточенные споры речи по случаю вручения ему Премии мира, говоря о нацистском прошлом, сказал, что не может «переучивать свою память», внушая ей то, что узнал позже. В свете достижений науки это выглядит вполне правдоподобным. Исследования человеческой памяти могут объяснить и то, почему свидетели вспоминают пережитые в прошлом события совсем не так, как говорят о них исторические факты: эти люди, возможно, вовсе не отрицают и не «вытесняют» прошлое, просто у них имеется эмоционально кодированное представление о нем, которое почти или вовсе не может быть изменено за счет информации, полученной в более позднее время. Многие «конфликты воспоминаний», характерные для современных обществ и идущих в них политических споров, получают, таким образом, объяснение с точки зрения теории памяти»[15].

Один из информантов чрезвычайно выразительно комментирует названную проблему: Но было лучше, не потому, что я старая, а потому, что так было (Флоренцева).

Подытоживая, следует подчеркнуть, что наш анализ специфическим образом соотносится с некоторыми теоретическими представлениями, которые были сформулированы в связи с исследованием ностальгии по советскому.

1. «Примечательная особенность самого механизма ретроспективных установок общественного сознания: их предметом служили не “вчерашние” (т.е. “непосредственно” прошлые) состояния, ценности, герои и пр., а соответствующие атрибуты “позавчерашнего” происхождения .

Объяснение этого явления довольно очевидно: наша история практически не обнаруживает периодов плавного развития, каждая новая фаза которого вызревала бы в предшествующей и продолжала таковую. Характерный рисунок знакомого нам движения исторического времени – всякий новый этап и режим демонстративно отвергает, клеймит, обличает своего непосредственного предшественника, ища опоры в предпрошлом периоде, который был столь же демонстративно отвергаем ранее. Происходившие разрывы и отвержения, вне всякого сомнения, демонстративно преувеличивались, для самоутверждения новой правящей верхушки, новой свиты и т.д. Можно обнаружить подобные конфигурации перемен и в монархические, и в советские, и в постсоветские годы (в последние периоды они даже более очевидны). Впрочем, согласно Светонию и другим источникам, каждый римский цезарь начинал историю с себя...»[16].

2. «Объектами ностальгического внимания, как правило, становятся области и зоны, которые прежде никак специально не маркировались, имели статус «естественного» (и, вероятнее всего, неизменного) фона жизни»[17].

3. Сегодняшняя ностальгия объясняется во многом той тоской по значительному, о которой еще в 1996 г. писал С.Аверинцев: «И все-таки – смотрю сам на себя с удивлением! – все-таки ностальгия. Ностальгия по тому состоянию человека как типа, когда все в человеческом мире что-то значило или, в худшем случае, хотя бы хотело, пыталось, должно было значить; когда возможно было “значительное”»[18].

4. Тот факт, что данный материал фокусируется на разделяемых информантами имплицитных и эксплицитных конструкциях «воображаемого Советского Союза», отнюдь не подразумевает того, что советское прошлое играет важную роль в их идентичности. «В то время как дискурс, с помощью которого информанты взаимодействуют именно с советским прошлым, является интересным и важным, конкретная роль, которую бывший Советский Союз играет в их нынешних идентификационных стратегиях, меняется от человека к человеку и поэтому не должна преувеличиваться или чрезмерно обобщаться»[19].

[1] Yankélévitch V . L’irreversible et la nostalgie.P.: Flammarion, 1974. Р. 353. Цит. по: Кустарев А. «Золотые 1970-ые»: ностальгия и реабилитация // Неприкосновенный запас, 2007. № 2 (52). [Электронный ресурс]. URL: http://magazines.russ.ru/nz/2007/2/ku1.html

[2] См., в частности: Boym S. The Future of Nostalgia. New York: Basic Books, 2001; Nadkarni M., Shevchenko O. The Politics of Nostalgia: A case for Comparative Analysis of Postsocialist Practices // Ab Impero. 2004. № 2.

[3] Романенко А.П., Санджи-Горяева З.С. Ностальгия по советскому прошлому: возможный подход к исследованию. [Электронный ресурс]. URL: http://mion-journal.tomsk.ru/?cat=49

[4] Байфорд Э. «Последнее советское поколение» в Великобритании // Неприкосновенный запас, 2009. № 2 (64). [Электронный ресурс]. URL: http://magazines.russ.ru/nz/2009/2/bai6.html

[5] Любопытно, что отсутствие хулиганства связывают не с высокими моральными качествами или хорошей работой милиции, а с тем, что все заняты: 14 лет исполнилось – тебе дают 5-часовой рабочий день, и 2 раза в месяц зарплата, понимаешь. Отправляли вот на ети все предприятия, поэтому хулиганства никакого не было (Васильева).

[6] Кустарев А., указ. соч.

[7] Арутюнова Н.Д. Всё про всё // ЛАЯ: Семантика начала и конца. – М.: Индрик, 2002. С. 386. Ср. также: «Интенсифицирующие возможности всё-слов основываются на присущей им функции генерализации. Обыденное мышление и повседневная коммуникация эмоциональны и склонны к преувеличениям и немотивированным обобщениям» [386].

[8] Там же. С. 368.

[9] Арутюнова Н.Д. Указ. соч. С. 370.

[10] Арутюнова Н.Д. Указ. соч. С. 374.

[11] Lakoff G. Women, Fire and Dangerous Things: What Categories Reveal about the Mind. Chicago and London, 1987.

[12] Rhodes R. A Cross-linguistic Comparison of Tautological Constructions with Special Focus on English. [Электронный ресурс ]. URL: http://linguistics.berkeley.edu/~russellrhodes/pdfs/taut_qp.pdf

[13] Апресян Ю.Д. Избранные труды. Интегральное описание языка и системная лексикография. М., 1995. С. 645-646.

[14] Schacter D.L. Searching for Memory. The Brain, the Mind, and the Past. New York, 1996; Welzer H. Das kommunikative Gedächtnis. Eine Theorie der Erinnerung. München, 2002.

[15] Вельцер Х. Память как арена политической борьбы // Неприкосновенный запас. 2005. № 2-3 (40-41). [Электронный ресурс]. URL: http://magazines.russ.ru/nz/2005/2/vel3.html

[16] Левада Ю.А. «Человек ностальгический»: реалии и проблемы // Мониторинг общественного мнения. 2002. № 6 (62). [Электронный ресурс]. URL: http://old.polit.ru/documents/520726.html

[17] Каспэ И.М. «Съесть прошлое»: идеология и повседневность гастрономической ностальгии // Пути России: культура – общество – человек: Материалы международного симпозиума (25-26 янв. 2008 г.). Т. ХV. / Под общ. ред. А.М.Никулина. М.: Логос, 2008. С. 205-218.

[18] Аверинцев С. Моя ностальгия // Новый мир, 1996, № 1. [Электронный ресурс]. URL: http://magazines.russ.ru/novyi_mi/1996/1/awerin.html

[19] Байфорд Э. Указ. соч.