О.Л.Михалёва

Политический дискурс: способы реализации агональности

ДИСКУРС (фр. discours, англ. discourse < = лат. discursus ‘ бегание взад-вперед; движение, круговорот ' // фр., англ. – ‘ беседа, разговор ').

Характерной чертой современного употребления термина «дискурс» можно считать отсутствие какой-либо строгости и однозначности интерпретации. Ср. контексты употребления: « буддийский дискурс», «фикциональный дискурс», «дискурс Фуко», «дискурс негативной теологии», «д и скурс пост­модернизма», «основные черты д и скурса», дискурс может быть «темпорален, линеен и вытянут в цепочку», он может «отражать объекты, события и категории, существующие в природе, социуме, культуре и активно конструировать версию всех этих вещей» .

Следует констатировать, что чёткого и общепризнанного определения термина « дискурс », охватывающего все случаи его употребления, не существует. Поэтому в современной науке под дискурсом понимается практически всё, что угодно исследователю. Возможно, именно это и способствовало широкой популярности, приобретённой этим термином за последние годы: различные понимания удачно удовлетворяют различные же понятийные потребности; порой этот термин просто модифицирует более традиционные представления о речи, тексте, диалоге и даже языке. То есть «понятие дискурса так же расплывчато, как понятия языка, общества, идеологии. Мы знаем, что зачастую наиболее расплывчатые и с трудом поддающиеся определению понятия становятся наиболее популярными. Дискурс – одно из них» [ван Дейк: www . hum . uva . nl /~ teun ].

За этим термином закреплено несколько интерпретаций, т.к. в разных парадигмах знаний его используют в разных значениях. Поэтому можно говорить о полисемии этого термина как в лингвистике, так и в других науках (социологии, философии, политологии, логике и др.) .

Как отмечает У.Чейф, «дискурс многосторонен, и достаточно очевидна ограниченность любых попыток отразить его моделирование, сведя дискурс к одному или двум измерениям» [Чейф 1996: 49 цит. по Кубрякова 2000: 9].

Вряд ли можно рассматривать какое-либо из предлагаемых определений в качестве предпочитаемого, поскольку разные понимания самого термина отражают разные представления о самом феномене и его функционировании.

Для обоснования собственной позиции в решении этого вопроса, обратимся к рассмотрению проблемы дискурса. Вначале кратко охарактеризуем основные типы употребления этого термина во второй половине ХХ века, затем на основе приведённых данных попытаемся дать собственное определение дискурса.

Несмотря на то, что в современном использовании термина дискурс все контексты объединены семой говорения, высказывания, можно выделить два основных употребления этого термина.

С одной стороны, дискурс понимается как речевая практика, т.е. «интерактивная деятельность участников общения, установление и поддержание контакта, эмоциональный и информационный обмен, оказание воздействия друг на друга, переплетение моментально меняющихся коммуникативных стратегий и их вербальных и невербальных воплощений в практике общения» [Карасик 2000: 5].

С другой, дискурс предстаёт как сложное коммуникативное явление , не только включающее акт создания определённого текста, но и отражающее зависимость создаваемого речевого произведения от значительного количества экстралингвистических обстоятельств – знаний о мире, мнений, установок и конкретных целей говорящего [ван Дейк 1989; Фуко 1996 и др.].

Истоки этих двух подходов, по нашему мнению, следует искать в 50-х гг. ХХ века, когда американский исследователь З.Харрис публикует в 1952 г . статью «Discourse analysis», посвящённую методу дистрибуции по отношению к сверхфразовым единствам [ Harris 1952].

В это же время Эмиль Бенвенист, разрабатывая теорию высказывания, последовательно применяет традиционный для французской лингвистики термин discours в новом значении – как характеристику «речи, присваиваемой говорящим» [Бенвенист 1974: 139].

Таким образом, эти два авторитетных учёных закладывают традицию тождественного обозначения разных объектов исследования: Э.Бенвенист понимает под дискурсом экспликацию позиции говорящего в высказывании, в трактовке З.Харриса объектом анализа становится последовательность высказываний, отрезок текста, больший, чем предложение.

В нашей стране (в 60-е – 70-е гг. ХХ в.) не стало популярным ни одно из этих пониманий, хотя вполне могло бы согласовываться с доминировавшим в те годы в советском языкознании структурно-семантическим подходом.

Всё это, как считает Т.Милевская, тем более странно ещё и потому, что именно во второй половине ХХ века возникло и утвердилось в трудах советских учёных такое направление, как грамматика (лингвистика) текста. Определяя лингвистические закономерности организации текста [Гальперин 1981, Тураева 1986, Москальская 1981 и др.], языковеды с необходимостью пришли к выводу как о недостаточности применяемого метода, так и о нечёткости и неоднозначности используемого терминологического аппарата ( проблемы разграничения предложения и высказывания, текста и его единиц и т.п.).

Более того, традиционный структурно-семантический подход не обладал достаточной объяснительной силой по отношению к таким ведущим характеристикам текста, как его цельность и связность. Невозможность сугубо лингвистического объяснения этих текстовых категорий вызывает рефлексию в отношении смежных областей знания: формулируется гипотеза о роли замысла создателя [Жинкин 1998], образа автора [Ковтунова 1986]. Очевидно, что подобная точка зрения согласуется с представлением Бенвениста о дискурсе как «речи, присваиваемой говорящим», но и эта дефиниция долгое время остаётся без должного внимания.

В зарубежной лингвистике оформление дискурсивного анализа как дисциплины относится скорее к 1970-м годам. В это время были опубликованы важные работы европейской школы лингвистики текста [Т. ван Дейк, В.Дресслер, Я.Петефи и др.] и основополагающие работы американских исследователей, связанные с более традиционной лингвистической тематикой [У.Лабов, Р.Лангакер, Т.Гивон, У.Чейф].

Главной особенностью всего дискурсивного направления, как справедливо считает Е.С.Кубрякова, является «убеждённость в том, что ни синтаксис, ни грамматика языка не могут изучаться вне обращения к его использованию» [Кубрякова 2000: 10].

Таким образом, можно констатировать, что дискурсивное направление исследований рождается из противопоставления функционализма формализму, из столкновения взглядов на природу языка.

Формальный подход выявляется там, где исследователь предельно абстрагируется от социальных и контекстно-обусловленных особенностей использования той или иной языковой единицы и дискурс определяется просто как язык выше уровня предложения или словосочетания.

В русле же функционального подхода дискурс рассматривается в связи с использованием языка в процессе речевого общения людей, следовательно, можно говорить о зависимости определения дискурса от того, с какой целью и в каком ракурсе рассматривалось само общение.

В качестве примера подобного подхода можно привести работы Т. ван Дейка, появление которых (по словам самого ван Дейка) знаменует переход к междисциплинарному исследованию дискурса.

Концепция Т. ван Дейка строится на основе вовлечения в анализ таких факторов, как мнения и установки говорящих, их этнический статус и т.п. [ван Дейк 1989]. Анализ направлен на изучение личностных характеристик носителей языка, их намерений, эмоций, предпочтений. В результате чего д искурс понимается как сложное коммуникативное явление , не только включающее акт создания определённого текста, но и отражающее зависимость создаваемого речевого произведения от значительного количества экстралингвистических обстоятельств – знаний о мире, мнений, установок и конкретных целей говорящего. В дискурсе, по мнению Т. ван Дейка, отражается сложная иерархия знаний, необходимая как при его порождении, так и при его восприятии.

Преимущество такого понимания состоит в том, что дискурс не ограничивается рамками конкретного языкового высказывания, то есть рамками текста или самого диалога: говорящий и слушающий, их личностные и социальные характеристики, другие аспекты социальной ситуации, несомненно, относятся к данному событию .

Следовательно, как справедливо отмечает Е.С.Кубрякова, концепция Т. ван Дейка исключительно важна именно потому, что в ней представлено многоплановое и разностороннее определение дискурса как особого коммуникативного события, как «сложного единства языковой формы, знания и действия» [ван Дейк 1989: 121], как события, интерпретация которого выходит далеко за рамки буквального понимания самого высказывания.

Данная концепция, как представляется, оказала значительное влияние на обогащение исходного понятия дискурса за счёт включения в него большого спектра различных характеристик.

Не менее важна для нашего понимания термина «дискурс» и концепция, восходящая к работам французских структуралистов, прежде всего к М.Фуко [Фуко 1996].

Идея Фуко состояла в том, что инструментом освоения реальности является речь, речевая практика людей, в ходе которой не только осваивается, «обговаривается» мир, но и складываются правила этого обговаривания, правила самой речи, а значит, и соответствующие мыслительные конструкции. Речь в таком её понимании и следует называть, по мнению М.Фуко, дискурсом. Таким образом, д искурс — это одновременно и процесс и результат (в виде сложившихся способов, правил и логики обсуждения чего-либо). В ос новании же любого дискурса лежит высказывание — «атом» речевой практики.

При таком понимании дискурс рассматривается как отложившийся и закрепившийся в языке способ упорядочения действительности, способ видения мира, реализуемый в самых разнообразных (не только вербальных) практиках, а следовательно, не только отражающий мир, но и проектирующий и сотворяющий его.

С точки зрения М.Фуко, понятие «дискурс» включает в себя общественно принятые способы видения и интерпретирования окружающего мира и вытекающие именно из такого видения действия людей и формы организации социума.

То есть, по М.Фуко, дискурс не описывает мир, а формирует его.

«Дискурсивные явления имеют место и время в качественно иной среде: социально-психологическом «человеческом пространстве» [ people - space — Harré, Gillett 1994: 31], которое конституируется общающимися индивидами, играющими соответствующие коммуникативные, социальные, культурные, межличностные, идеологические, психологические роли» [Макаров: 17].

Таким образом, дискурс понимается как социальная деятельность, осуществляемая с помощью или же посредством языка в условиях реального мира и реального взаимодействия людей.

«Дискурс, – пишет Ю.С.Степанов, – это новая черта в облике языка, каким он предстал перед нами к концу ХХ века». И разъясняя смысл этой черты, исследователь указывает на « особое использование языка для выражения особой ментальности, а также особой идеологии » [Степанов 1995: 38].

Ю.С.Степанов даёт следующее определение этому сложному понятию: «Дискурс – это «язык в языке», но представленный в виде особой социальной данности. Дискурс реально существует не в виде своей «грамматики» и своего «лексикона», как язык просто. Дискурс существует прежде всего и главным образом в текстах, но таких, за которыми встает особая грамматика, особый лексикон, особые правила словоупотребления и синтаксиса, особая семантика – в конечном счете – особый мир. В мире каждого дискурса действуют свои правила синонимичных замен, свои правила истинности, свой этикет. Это «возможный (альтернативный) мир» в полном смысле этого логико-философского термина. Каждый дискурс – это один из «возможных миров». Само явление дискурса, его возможность и есть доказательство тезиса “Язык – дом духа” и, в известной мере, тезиса “Язык – дом бытия (Тезис «Язык – дом бытия» принадлежит, как известно, крупнейшему философу- экзистенциалисту Мартину Хайдеггеру [Хайдеггер 1993])”» [Степанов 1995: 38].

Толкуемый таким образом термин «дискурс» (а также производный и часто заменяющий его термин «дискурсивная практика», под которым понимаются «тенденции в использовании близких по функции, альтернативных языковых средств выражения определённого смысла» [Баранов 2003: 246]) описывает способ интерпретирования , способ говорения и в силу этого имеет определение – какой или чей дискурс. В таком случае имеются в виду правила порождения смыслов, которые принадлежат тому, кто обозначен генитивом.

Исследователей в этом случае интересует не дискурс вообще, а его конкретные разновидности, задаваемые широким набором параметров: чисто языковыми отличительными чертами (в той мере, в какой они могут быть отчётливо идентифицированы), а также спецификой тематики, систем убеждений, способов рассуждения и т.д. (можно было бы сказать, что дискурс в данном понимании – это стилистическая специфика плюс стоящая за ней идеология) [Степанов 1995: 41].

То есть под дискурсом понимается обозначение системы ограничений, которые накладываются на неограниченное число высказываний в силу определённой социальной или идеологической позиции (например: « феминистический дискурс », « административный дискурс »).

Мысли когнитологов о том, что язык обеспечивает доступ к работе нашего сознания и нашего интеллекта, «своеобразно преломляются здесь, логически приводя к возможности увидеть за дискурсом (текстом, имеющим своего автора и создаваемым для выражения его позиции в определённых конкретных условиях его социального бытия) особый фрагмент ментального мира и восстановить его специфические особенности» [Кубрякова 2000: 16].

Таким образом, в результате проведённого анализа существующих концепций и имеющихся интерпретаций в толковании данного термина, в данной работе предлагается понимать дискурс как вербализацию определённой ментальности , или такой способ говорения и интерпретирования окружающей действительности, в результате которого не только специфическим образом отражается окружающий мир, но и конструируется особая реальность, создаётся свой (присущий определённому социуму) способ видения мира, способ упорядочения действительности.

Поскольку дискурс – социокультурный феномен, необходимо учитывать всю совокупность обстоятельств, способствовавших его возникновению, а именно принадлежность к некой социальной общности в определённый исторический период, это «социальный диалог, происходящий посредством и через общественные институты между индивидами, группами и организациями, а также и между самими социальными институтами, задействованными в этом диалоге» [Дука 1998].

Дискурс, « сводящийся к образцам вербального поведения, сложившимся в обществе применительно к закреплённым сферам общения » [Карасик: 28], можно назвать институциональным.

Институциональный дискурс есть специализированная клишированная разновидность общения между людьми, которые могут не знать друг друга, но должны общаться в соответствии с нормами данного социума.

Следовательно, в основе институциональных форм общения лежат определённые социальные правила и ритуализированность функционирования. Степень ритуализированности общения зависит от таких факторов, как степень знакомства, степень официальности обстановки общения, социальный статус коммуникантов.

Учитывая данные факторы, предлагается определить институциональный дискурс как вербализуемую речемыслительную деятельность, происходящую между представителями определённых (неких) социальных институтов в определённых (конкретных) социокультурных условиях.

По мнению В.И.Карасика, представляется возможным выделить применительно к современному социуму юридический, военный, педагогический, религиозный, рекламный и др. виды институционального дискурса. Для определения типа институционального общения необходимо учитывать

· статусно-ролевые характеристики участников общения

§ учитель – ученик,

§ врач – пациент,

§ офицер – солдат;

· цель общения (педагогический дискурс – социализация нового члена общества, политический дискурс – борьба за власть);

Основным системообразующим критерием для выделения из ряда институциональных политического дискурса может служить тематический определитель цели ‘ борьба за власть ', так как при наблюдающемся жанровом и стилевом разнообразии все остальные критерии лишь уточняют основной и варьируются в зависимости от контекста. В связи с этим можно сделать вывод о том, что все коммуникативные стратегии убеждения в рамках политического дискурса должны рассматриваться как служащие единой цели – борьбе за власть.

Интенция борьбы за власть - это специфическая характеристика политического дискурса. Она имманентно присутствует во всех жанрах:

§ агитационная речь;

§ дебаты в парламенте;

§ дискуссии;

§ политическое интервью и т.д.

Интенция борьбы за власть находит отражение в таком свойстве политического дискурса, которое мы вслед за А.К.Михальской [Михальская: 68] называем агональность (от греч. Агон «состязание», «борьба двух идей, которые защищают соперничающие стороны, причём борьба азартная, страстная» [Лосев 1969]). Таким образом, речь может быть понята и осуществлена как борьба, причём борьба и победа составляют главную цель общения.

А.К.Михальская выделяет два типа отношений:

1. гармонизирующий (основу которого составляют истина и согласие);

2. агональный (в основе – борьба и победа).

В политической коммуникации, в связи с этим, речь может быть понята и осуществлена как борьба. Политика, если её понимать как борьбу за завоевание и удержание власти, - это, безусловно, преимущественно сфера агонального мышления, сфера бытования агональных речевых идеалов. Следовательно, политический дискурс представляет собой демонстрацию борьбы, агона: «ожесточенная борьба за власть разыгрывается как состязание, как большие национальные игры, для которых важны зрелищность, определенные имиджи, формы проявления речевой агрессии и т.д.» [Шейгал 1998: 24].

На языковом уровне обнаруживается, что избираемый коммуникантами способ общения предопределён как агональностью политического дискурса, так и

§ наличием противоборствующих сторон (агональность, как и всякая борьба, не может быть реализована без соперника),

§ наличием адресата-наблюдателя (агон – это, помимо борьбы, и театральное представление, немыслимое без зрителей).

Под влиянием фактора «наличие противоборствующих сторон» говорящий вынужден избрать такой план оптимальной реализации речевых намерений, в результате применения которого можно максимально уменьшить значимость статуса собеседника ( Sb -2), т.е. развенчать позиции своего политического противника и максимально увеличить значимость своего статуса, т.е. возвысить себя ( Sb -1).

Наличие же адресата-наблюдателя предопределяет возможность «игры на зрителя», коим является потенциальный избиратель, т.е. Sb -3. Говорящий стремится сделать процесс общения более зрелищным, вызвать эмоциональный отклик и тем самым вовлечь адресата-наблюдателя, воспринимающего «политические события как некое разыгрываемое для него действо» [Шейгал 2000 (в): 92], в процесс «игры», сделать его «соучастником».

Под воздействием данных факторов, как отмечалось выше, в политическом дискурсе формируются три стратегии:

1) стратегия на понижение;

2) стратегия на повышение;

3) стратегия театральности.

Под коммуникативной стратегией в данной статье понимается план оптимальной реализации коммуникативных намерений, учитывающий объективные и субъективные факторы и условия, в которых протекает акт коммуникации и которые в свою очередь обусловливают не только внешнюю и внутреннюю структуру текста, но и использование определённых языковых средств.

Каждая стратегия политического дискурса реализуется благодаря использованию определённого набора тактик. Под тактиками в данном исследовании понимается совокупность приёмов, обусловливающих применение языковых средств.

Рассмотрим подробнее использование тактик при реализации стратегий политического дискурса.

Направленность на соперника, стремление развенчать его позиции предполагает стратегию «игры на понижение» (« t o play on downt ow n»). Реализуется эта стратегия через следующие тактики.

1. Тактика анализ-«минус» – основанное на фактах рассмотрение, разбор ситуации, предполагающий выражение отрицательного отношения к описываемому, а также – к людям, их действиям и поступкам.

2. Тактика обвинения – приписывание кому-либо какой-либо вины, признание виновным в чём-либо, а также раскрытие, обнаружение чьих-либо неблаговидных действий, намерений, качеств.

3. Тактика безличного обвинения – обвинение, при котором не указываются виновники осуждаемых действий или поступков, т.е. те лица, чьи злоупотребления, тайные замыслы и т.п. становятся предметом открытого обсуждения и осуждения.

4. Тактика обличения – приведение с целью уличения фактов и аргументов, делающих явной виновность, преступность кого-либо.

5. Тактика оскорбления – нанесение обиды, унижение, уязвление кого-либо, сопровождаемое экспликацией эмоционального составляющего компонента вместо приведения доказательств.

В результате анализа тактик, репрезентирующих стратегию на понижение, можно сделать вывод о том, что их общей чертой является как эксплицитное, так и имплицитное выражение отрицательного отношения говорящего ( Sb -1) не только к предмету речи, но и к адресату ( Sb -2). Выбор стратегии на понижение отражает наличие у говорящего установки негативного характера, поскольку адресат чаще всего является политическим противником, оппонентом. Кроме того, следует отметить, что противоборство участников детерминирует активность, направленную на овладение коммуникативной инициативой. Таким образом, стратегия на понижение реализует установку, состоящую в развенчании притязаний на роль, в блокировании «игры на повышение». В результате действия данной установки отчётливо прослеживается стремление говорящего дискредитировать оппонента.

Стремление говорящего возвысить себя над соперником предполагает стратегию, «играющую» на повышение . Эта стратегия отражает стремление говорящего максимально увеличить значимость собственного статуса. Реализуется стратегия на повышение благодаря использованию следующих тактик:

1. Тактика анализ-«плюс» – основанное на фактах рассмотрение, разбор ситуации, предполагающий имплицитное выражение положительного отношения говорящего к описываемой ситуации.

2. Тактика презентации – представление кого-либо в привлекательном виде.

3. Тактика неявной самопрезентации – выраженное косвенно, без прямого указания на объект позитивного оценивания представление говорящим себя в привлекательном, выгодном свете.

4. Тактика отвода критики – приведение с целью доказательства невиновности аргументов и/или фактов, с помощью которых можно объяснить (оправдать) какие-либо действия и поступки.

5. Тактика самооправдания – отрицание негативных суждений об объекте критики и его причастности к тому, чему даётся отрицательная оценка.

Наличие в политическом дискурсе адресата-наблюдателя обусловливает реализацию стратегии театральности – «театральный» подход к ситуации, представляющий её «трактовку в качестве драмы, где люди стараются произвести друг на друга определённое впечатление» [Желтухина 2000: 37].

Фактор аудитории ( Sb -3), которую говорящий учитывает постоянно, предопределяет существование стратегии театральности в политическом дискурсе. Как и другие стратегии, она представлена определённым набором тактик.

1. Тактика побуждения – призыв к какому-либо действию, принятию точки зрения.

2. Тактика кооперации – такой способ обращения к адресату, с помощью которого говорящий конструирует образ последнего, апеллируя к идеям и ценностям, носителем которых он (по мнению говорящего) является.

3. Тактика размежевания – выявление различий и несходства в позициях и мнениях.

4. Тактика информирования – приведение данных и фактов, не сопровождаемое выражением отношения говорящего.

5. Тактика обещания – добровольное обязательство сделать что-либо.

6. Тактика прогнозирования – предсказание, суждение о дальнейшем течении, развитии чего-либо на основании интерпретации различных имеющихся данных.

7. Тактика предупреждения – предостережение, предваряющее извещение о возможных событиях, действиях, ситуациях и т.п.

8. Тактика иронизирования – осуществление воздействия за счёт контраста между сказанным и подразумеваемым.

9. Тактика провокации – подстрекательство кого-л. к таким действиям, которые могут повлечь за собой тяжёлые для него последствия.

Продемонстрируем использование языковых средств для выражения агональности в политическом дискурсе, проанализировав следующий отрывок из предвыборного выступления Сажи Умалатовой.

Дорогие мои друзья!

Мы стоим на пороге нового тысячелетия. Какими мы с вами войдём в него, каким будет наше с вами будущее, будущее нашей страны, наших детей и внуков, во многом зависит сегодня от наших дел и поступков.

Наша некогда сильная и независимая держава, по праву считавшаяся великой, сегодня находится в тяжелейшем состоянии.

Экономика деградирует, промышленность в упадке, большая часть населения живёт в нищете, рушатся нравственные устои общества.

И при этом государство ведёт войны ещё и со своим собственным народом.

Если не предпринять решительных мер по возрождению нашей экономики, наведению порядка в собственной стране, мы можем потерять Россию как единое независимое государство.

Сменяющие друг друга правительства, парламент так и не смогли переломить ситуацию. Страна по-прежнему находится в зависимости от Международного валютного фонда. Огромный внешний долг не уменьшается. Продолжается утечка капитала за границу.

Правоохранительные органы не в состоянии вести решительную борьбу с преступностью. Во всём этом мы видим прежде всего кризис власти.

Какой войдёт наша страна в новое тысячелетие? Продолжающей деградировать и разрушаться или возрождающейся, объединяющей народы, дающей своим гражданам надежду на светлое будущее?

С.Умалатова начинает своё выступление, активизируя тактику кооперации стратегии театральности, для реализации которой использует приём «мы-инклюзивное»: Мы стоим на пороге нового тысячелетия , а затем подкрепляет это использованием лексических средств, эксплицирующих базовую оппозицию политического дискурса «свои» − «чужие»: Какими мы с вами войдём в него, каким будет наше с вами будущее, будущее нашей страны, наших детей и внуков, во многом зависит сегодня от наших дел и поступков. Таким образом, можно констатировать, что в основу манипуляции положено создание иллюзии включённости слушающего в личную сферу говорящего. Адресант, произнося мы с вами , наше с вами будущее , наши с вами дети и внуки , акцентирует внимание на идее общности, объединяющей значения приведённых выше лексем, намеренно увеличивая тем самым количество собственных сторонников, чтобы навязать слушающему мысль: ‘ Проблемы России общие для всех, нас много и мы справимся с ними '. Этой же цели служит избираемый адресантом вокатив Дорогие друзья , обращение к которому призвано подчеркнуть равенство говорящего и слушающего в статусном отношении, т.е. объединить в мире «своих».

Такого рода неотделимость слушающего от говорящего позволяет последнему подавать информацию следующим образом: есть некое значительное событие, к которому мы подходим вместе. Следовательно, будущее у нас общее. А значит проблемы, которые существуют, можно решить только сообща и никак иначе. Таким образом, говорящий имплицитно подводит слушающего к мысли о неразделённости их будущего , о невозможности существования друг без друга '.

Эта идея поддерживается использованием грамматических средств ( стоим , войдём ), репрезентирующих нулевое МЫ-инклюзивное.

Вышеуказанные языковые средства выстроены в параллельные синтаксические конструкции, благодаря чему говорящим реализуется приём синтаксического параллелизма с целью создания суггестивности.

Далее на эту основу накладываются другие идеи, доводимые до сознания слушающего с помощью следующих приёмов.

Так, говорящий, произнося стоим на пороге , структурирует сознание слушающего с помощью совмещения двух метафорических моделей: модели дома / строения и модели пути / дороги.

Как справедливо указывает А.П.Чудинов, метафора дома традиционно связана с позитивными прагматическими смыслами: дом – это укрытие от жизненных невзгод, семейный очаг, символ фундаментальных нравственных ценностей.

Однако в данном контексте эта метафорическая модель связана с метафорой пути / дороги, т.е. чего-то нового, неизвестного, поэтому происходит актуализация вектора тревожности, стимулирующего возникновение желания быть защищённым, найти поддержку. Именно на удовлетворение этого желания направлен приём (описанный выше) по использованию лексем со значением общности. Говорящий тем самым сигнализирует слушающему: ‘ ты не один, мы вместе, я тебе помогу '.

При использовании лексем, называющих реалии, которые имеют наивысшую ценность для человека (благополучное будущее, благополучие детей и внуков), на формируемую в начале текста идею всеобщности в сознании слушающего накладывается мысль о значительности, важности, решающей роли всего, что происходит, а следовательно, и всего, о чём пойдёт речь далее. При этом будущее подаётся в неразрывной связи с делами, действиями, но делами, действиями – совместными.

Таким образом, задача этой части выступления – привести слушающего к осознанию безусловной значимости момента, подготовить выгодную говорящему актуализацию подаваемой далее информации, заставить слушающего оценить её как жизненно важную, а основная идея, которую скрыто навязывает говорящий слушающему, такова: ‘ мы вместе, у нас общее будущее, и благополучие этого будущего зависит только от наших совместных действий, следовательно, эти действия необходимы '.

Актуализируя далее тактику анализ-«минус» стратегии на понижение, произнося Наша некогда сильная и независимая держава, по праву считавшаяся великой, сегодня находится в тяжелейшем состоянии , говорящий посредством двойного использования приёма маскировки ассерции под пресуппозицию, имплицирует мысль о том, что всё хорошее осталось в прошлом (‘ великой, сильной, независимой наша держава уже была '), навязывая при этом ещё и дополнительную мысль ‘ о силе и независимости державы '. При этом субъект-носитель этого мнения не называется (используется приём устранения субъекта: не ясно, КЕМ именно держава по праву считалась великой ) . Происходит уход от конкретики, обеспечивается воздействие на сознание слушающего: когда наша страна была сильной и независимой? Некогда . Говорящий не даёт конкретной информации, а избегает её путём использования неопределённого местоимения. В результате остаётся неясным, какой «благостный» период истории имеет в виду политик.

Для того чтобы слушающий яснее осознал положение вещей, для создания колоритной картины «нищей России», автор резко поляризирует лексические средства. При помощи оценочной лексики он выстраивает антитезу ( великая держава Россия в тяжелейшем состоянии ), благодаря которой умело противопоставляет «независимость великой державы» в прошлом, бывшем некогда , тяжелейшему сегодня , используя неопределённость лексемы некогда и референтную отнесённость лексемы сегодня . Лексемы некогда сильная , независимая , по праву считавшаяся великой держава эксплицируют положительную оценку (таким образом характеризуется страна в прошлом), выражение в тяжелейшем состоянии − отрицательную, а используемая превосходная степень сравнения ( тяжелейший ) нужна для обозначения высшей степени проявления признака.

Кроме того, негатив нагнетается благодаря мене прагмем держава , государство, страна (Ср. ЛЗ «держава»: 1. ‘ независимое государство, ведущее самостоятельную политику '; (высок., устар.); 2 ‘ верховная власть, владычество '). Имея возможность выбора между лексемами держава , государство , страна , политик использует в каждом конкретном случае именно ту прагмему, с помощью которой можно выразить своё отношение к предмету речи. Так, в момент описания «прекрасного прошлого» политик актуализирует лексему держава , когда же нужно выразить негативное отношение к происходящему сегодня , избирается лексема государство . (Ср. ЛЗ «государство» – ‘ политическая организация общества во главе с правительством и его органами, с помощью которой господствующий класс осуществляет свою власть, обеспечивает охрану существующего порядка и подавление классовых противников, а также страна с такой политической организацией ').

Далее в своём выступлении С.Умалатова продолжает реализацию стратегии на понижение посредством использования тактики анализ-«минус». Синтаксическая организация этой части текста выступления создаёт ощущение катастрофичности, апокалиптичности. Данный эффект возникает благодаря использованию параллельных синтаксических конструкций: Экономика деградирует. Промышленность в упадке. Большая часть населения живёт в нищете. Их ритмическая упорядоченность создаёт ощущение неминуемости краха, конца. Ощущение катастрофичности и глобальности происходящего усиливается в результате активизации лексем с отрицательной оценочностью ( упадок , нищета , деградировать ) и плюрализации создаваемой референтной группы ( большая часть населения живёт в нищете ). Ответственного за происходящее политик не называет, устраняя субъекта действия, чем ещё больше усугубляет у слушающих ощущение катастрофичности. Продолжая реализацию тактики анализ-«минус», в высказывании И при этом государство ведёт войны ещё и со своим собственным народом говорящий использует гиперболическое множественное войны для усиления негативной оценки в отношении государства. Описываемый объект назван в данном случае прагмемой государство , выражающей (на фоне используемой в данном тексте прагмемы держава ) негативную оценку говорящего. Таким образом политик пытается окончательно утвердить слушателя в безнадёжности ситуации (эффект усиливается при использовании оборота и при этом ).

Далее С.Умалатова реализует стратегию театральности, избирая для этого тактику предупреждения: Если не предпринять решительных мер по возрождению нашей экономики, наведению порядка в собственной стране, мы можем потерять Россию как единое независимое государство. При этом, заявляя о необходимости решительных мер для спасения России, политик не называет конкретных её спасителей, а использует номинализацию наведение порядка , возрождение экономики как способ устранения субъекта действия.

Чтобы убедить слушающих в достоверности своих слов, говорящий вновь обращается к стратегии на понижение, используя для этого тактику анализ-«минус», для которой, как указывалось выше, характерен разбор ситуации, предполагающий имплицитное выражение отрицательного отношения говорящего к описываемому: Сменяющие друг друга правительства, парламент так и не смогли переломить ситуацию. Страна по-прежнему находится в зависимости от Международного валютного фонда. Огромный внешний долг не уменьшается. Продолжается утечка капитала за границу. Правоохранительные органы не в состоянии вести решительную борьбу с преступностью. В данном отрезке текста помимо создаваемого суггестивного эффекта (посредством использования однотипных, повторяющихся синтаксических конструкций), говорящий избирает каскад ассерций, маскирующихся под пресуппозицию, которые использованы для навязывания слушающим следующих мыслей ‘ меняются правительства и парламент ', ‘ страна зависит от валютного фонда ', ‘ есть огромный внешний долг ', ‘ капитал утекает за границу ', ‘ в стране преступность '. Далее С.Умалатова делает вывод: Во всём этом мы видим прежде всего кризис власти. Ситуация, таким образом, подаётся как близкая к катастрофе и, следовательно, требующая решительных действий – «НАШИХ». Используя Мы-эксклюзивное , говорящий имплицирует мысль: МЫ – это не народ, с которым государство ведёт войны. Данный вывод (народ – это не МЫ), поддержан тем, что говорящий ни разу не употребил в этой части текста лексему, отождествляющую его и « народ » (например, « нас »). Скорее всего, цель подобного приёма – убедить слушателя в том, что МЫ – это деятельное начало, МЫ – это те, кто в силах справиться с ситуацией.

Чтобы слушающие окончательно доверились политику, С.Умалатова дважды использует риторический вопрос. Но если в первом случае ( Какой войдёт наша страна в новое тысячелетие? ) этот приём служит для активизации внимания аудитории, то во втором ( Продолжающей деградировать и разрушаться или возрождающейся, объединяющей народы, дающей своим гражданам надежду на светлое будущее? ) с помощью антитезы, встроенной в текст риторического вопроса, слушающему настойчиво навязывается специфический вывод, подкрепляемый ещё и использованием лексики, содержащей оценочный компонент (ср. деградировать, разрушаться возрождаться, объединять, надежда, светлое будущее ).

Таким образом, говорящий, сформировав в сознании слушающего определённое ментальное пространство, вынуждает его тем самым некритично воспринимать сообщение и провоцирует на совершение выгодных для данного политика поступков (в данном случае − объединение вокруг партии говорящего).

Проведённый дискурс-анализ текста выступления С.Умалатовой позволяет констатировать принадлежность говорящего к политическому дискурсу. Говорящий весьма явно демонстрирует интенцию борьбы за власть, эксплицируя желание сначала её захватить, а затем и удержать. Данное обстоятельство (интенция борьбы за власть) обусловливает наличие агональности, структурирующей анализируемый текст и проявляющейся через избираемый способ общения (осуществляемый говорящим выбор стратегий и тактик).

Литература

  1. Баранов А.Н. Политический дискурс: прощание с ритуалом // Человек, 1997, № 6. – С. 108 – 118.
  2. Бенвенист Э. Общая лингвистика / Пер. с фр. – М.: Прогресс, 1974.
  3. Гальперин И.Р. Текст как объект лингвистического исследования. – М.: Наука, 1981. – 139 с.
  4. Дейк ван Т. К определению дискурса // www . hum . uva . nl /~ teun
  5. Дейк ван Т. Язык. Познание. Коммуникация. – М., 1989. – 331с.
  6. Дука А.В. Политический дискурс оппозиции в современной России // Журнал социологии и социальной антропологии, т. 1. – 1998. – № 1
  7. Жинкин Н.И. Язык. Речь. Творчество. (Избр. труды). – М.: Изд-во Лабиринт, 1998. – 368 с.
  8. Карасик В.И. О типах дискурса // Языковая личность: институциональный и персональный дискурс: Сб. науч. тр. – Волгоград: Перемена, 2000 (а). – С. 5 – 20.
  9. Карасик В.И. Структура институционального дискурса // Проблемы речевой коммуникации. – Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2000 (б). – С. 25 – 33.
  10. Ковтунова И.И. Поэтический синтаксис. – М.: Наука, 1986. – 207 с.
  11. Кубрякова Е.С. Эволюция лингвистических идей во второй половине ХХ века (опыт парадигмального анализа) // Язык и наука конца ХХ века. – М., 1995. – С. 144 – 238.
  12. Кубрякова Е.С. О понятиях дискурса и дискурсивного анализа в современной лингвистике // Дискурс, речь, речевая деятельность: функциональные и структурные аспекты: Сб. обзоров / РАН ИНИОН Центр гуманитарных научно-информационных исследований, Отд. языкознания / отв. ред. Ромашко С.А. и др. – М., 2000. – С. 7 – 25.
  13. Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живём // Язык и моделирование социального взаимодействия. – М., 1987. – С. 126 – 170.
  14. Лосев А.Ф. История античной эстетики: Софисты. Сократ. Платон. – М., 1969.
  15. Макаров М.Л. Основы теории дискурса. — М.: ИТДГК «Гнозис», 2002. – 280 с.
  16. Милевская Т.В. О понятии «дискурс» в русле коммуникативного подхода // Материалы международной научно-практической конференции «Коммуникация: теория и практика в различных социальных контекстах «Коммуникация-2002»»("Communication Across Differences") Ч.1 – Пятигорск: Изд-во ПГЛУ, 2002. – с.188 – 190
  17. Михальская А.К. Русский Сократ: Лекции по сравнительно-исторической риторике. – М.: Изд. центр «Academia», 1996. – 192 с.
  18. Москальская О.И. Грамматика текста. – М., 1981.
  19. Серио П. Русский язык и анализ советского политического дискурса: анализ номинализаций // Квадратура смысла: Французская школа анализа дискурса. – М., 1999 (б). – С. 337 – 383.
  20. Степанов Ю.С. Альтернативный мир, дискурс, факт и принципы причинности // Язык и наука конца ХХ века. – М.,1995. – С. 35 – 73.
  21. Фуко М. Археология знания: Пер. с фр. / Общ. ред. Бр. Левченко. – Киев.: Ника-Центр, 1996. – 208 с.
  22. Хайдеггер М. Время и бытие. Статьи и выступления. – М., 1993, – 272с.
  23. Шейгал Е.И. Структура и границы политического дискурса // Филология – Philologika 14. – Краснодар, 1998.
  24. Шейгал Е.И. Вербальная агрессии в политическом дискурсе // Вопросы стилистики: Межвуз. сб. науч. тр. Вып. 28. Антропоцентрические исследования. – Саратов: изд-во Сарат. ун-та, 1999. – С. 204 – 221.
  25. Шейгал Е.И. Семиотика политического дискурса. Монография. – Москва – Волгоград: Перемена, 2000 (а). – 367 с.
  26. Шейгал Е.И. Театральность политического дискурса // Единицы языка в их функционировании: Межвуз. сб. науч. тр. – Саратов: СГАП, 2000 (в). – С. 92 – 96.
  27. Harré R., Gillett G. The Discursive Mind. — London ; Thousand Oaks , 1994.
  28. Harris Z.S. Discourse analysis // Language – 1952. – Vol. 28. – P. 1 – 30; 474 – 494.
  29. Langacker R. Foundations of Cognitive Grammar. Vol. I: Theoretical Prerequisites. Stanford, Ca: Stanford University Press, 1987. 573 p.

Своеобразной параллелью многозначности этого термина является и поныне не устоявшееся ударение в нём: чаще встречается ударение на втором слоге, но и ударение на первом слоге тоже не является редкостью.

В этом смысле дебаты в парламенте, митинг в поддержку кандидата в депутаты, встреча с избирателями, интервью на телевидении – всё это может быть названо сложным коммуникативным событием.